Надо видеть, как она это делает! Крепко сжимая лакомство в дрожащих лапках, покачиваясь из стороны в сторону, с полуприкрытыми глазами. На ее морде написано: «Какое счастье, что в Ленинград наконец проложили дорогу жизни!» Сцена повторяется, пока жертва блокады не сожрет все предложенное (гости роняют скупые слезы и норовят подсунуть страдалице еще кусочек). Каковое Фуджи норовит запить из бокала, желательно сливочным ликером, очень обижаясь, если ей предлагают в альтернативу сок или вообще плебейскую воду.

Наевшись и напившись, крыса степенно перебирается ко мне на грудь (или кладет морду на руку, как собака), пару минут мурлычет и щелкает зубами — и засыпает. При ней можно смотреть телевизор, хохотать, греметь посудой. Фуджи спит. Если б она первой не кидалась утром на мое «крыс-крыс», я б заподозрила, что она глухая.

Еще Фуджи гениально изображает «умирающего лебедя». Спит крыса в гамаке. Нормально спит, тихо. Останавливаешь на ней рассеянный взгляд — начинается. «Оххх... хр... чхи-хи... помираю я, хозяйка, налей борща, что ль, напоследок...» Ветеринар слушала — все отлично с легкими, чисто. Воспаление хитрости, видать.

Суровые Минские Заводчики авторитетно уверяли меня, что если животное хорошо кормить и любить, то оно станет белое, пушистое и блестящее. Ну да, после линьки крыса стала менее облезлой, но и только. Сказать по правде, лучше всего Фуджи смотрится у мусорного ведра. Да, она не агути, а цинна-мон, и не стандарт, а дамбо реке. Но Фуджи и мусорное ведро воспринимаются так гармонично, что чистокровная паеючиха проигрывает Фуджи вчистую. «Господи, — говорят глаза этой злосчастной скотины, — спасибо, что ты ниспослал мне это ведро за мои мучения и страдания. Я съем его все и в нем же окочурюсь, чтоб не доставлять любимой хозяйке проблем с погребением».