Имя чрезвычайного эмиссара знакомо — по отцу и деду Масловским — и Бенкендорфу, укоряющему пришельца: «Как вы, именно вы, с прошлым вашего рода…»

Но убивать Николая II революционер не собирается. Более того, он находит, что это н е и м е е т с м ы с л а. Сергей Дмитриевич размышляет:

«Ни арест, ни даже эшафот — не могут убить — и никогда не убивали — самодержавие: сколько раз в истории проходили монархи под лезвием таких испытаний — и каждый раз, как феникс из пепла погребальным казавшегося костра, вновь воскресала, обновленная в силе и блеске, монархия. Нет, надо иное. Тем и чудесен был давний наш террор, что он обменял на физиологию — былую мистику «помазанничества», и теперь — пусть, действительно, он пройдет передо мной — по моему слову — перед лицом всех, что смотрят сейчас со всех концов мира, не отрывая глаз, на революционную нашу арену — пусть он станет передо мной — простым эмиссаром революционных рабочих и солдат, — он, император «всея Великие и Малые и Белые России Самодержец», как арестант при проверке в его былых тюрьмах… Этого ему не забудут никогда: ни живому, ни мертвому…»

И сам Мстиславский никогда не забывал этой сцены, возвращался к ней не раз.

В 1922 году для него еще не пришло время работы над романами — но разве не виден в этих очерках революции именно романист, как и романтик — человек пылкий, любящий эффекты и символические сцены, довольно откровенно гордящийся и силой тех, кого представляет, и собственными решительностью и отвагой. Действительно: любой из офицеров, позволявших себя арестовывать и отстранять, мог выстрелить хотя бы с перепуга, не говоря уж об исполнении долга — каждый из них присягал когда-то царю, обязан верностью Временному правительству. Нет, сдались, отступили, убоялись.

Большое значение придавал тогдашний Петроградский Совет происшедшему в Царском Селе. Официальное сообщение объявило, будто предварительно царский дворец охватили «кольцом броневиков, пулеметов, артиллерии».