— А вот что…

Жорж отставил ногу и приложил руку к сердцу. Няньки шарахнулись: мы шли по Александровскому саду.

«Моя сказка никем не разгадана, И тому, кто приблизится к ней, Станет душно от синего ладана, От узорных лампадных теней.  Безответное чуждым мне кажется, Я открою рекущим: аминь. Только избранным пояс развяжется. Окружающий чресла богинь».

— Гм!

«Я открою ушедшим в познание. Опаленным в горниле огня, Кто придет на ночное свидание На исходе четвертого дня».

Он ехидно прищурился:

— Хорошо?

— Хорошо. Только это — не мое совсем.

— А по-моему, одно и то же: ерунда.

— Однако ерунду эту, блоковскую, ты запомнил?

— А что я со своей памятью сделаю? Принес мне кто-то: вот, дескать, у нас в университете новое солнце восходит — явление Пушкина… или как еще там словесники говорят. Прочитал — в память влезло, хотя и явственный вздор.

Я засмеялся:

— В этом-то вся и сила. Вот и я так: ищу по свету, что бы мне в память влезло.

Жорж сокрушенно покачал головой.

— Непутевый ты человек! А профессор еще тебя на кафедру прочит. Ну какой ты, к черту, профессор! Ищет сам не знает чего. Разве так можно наити?

— Только так и можно найти, Жорж.

— Ладно! Ты завтра к поезду-то не опоздай… искатель…

Г л а в а II. В САМАРКАНДЕ

В вагоне (сообщение прямое до Петровска) пятеро оказалось нас, командированных в Туркестан. Мы с Жоржем — естественники, Басов и Алчевский — художники (посланы для обмеров построек эпохи Тимура и Тимуридов). Пятый, Фетисов — юрист нашего же университета: имеет свидетельство о командировке «для обследования обычного права туземцев» от юридического общества, но исключительно, так он говорит, «для легкости циркуляции»; работать не предполагает, едет на свой счет. Белоподкладочник. Отъехать не успели, а он уже стреляет глазами по пассажиркам: видно птицу по полету…