- Это я с перепугу, командир! - продолжает лыбиться Шальнов.

- А чего не переодеваешься?

- Одежка моя была у Гайнуллина... Мы ведь с Асхатом в одном дворе выросли, в один детсад и в один класс ходили и на срочную вместе ушли... Улыбка соскальзывает с лица Андрея. - Все подбираю слова, какие говорить дяде Равилю - отцу и тете Зине - его матери... Они в Ясеневе, в нашем жэке, дворниками работают...

- Не смотри на меня так, сержант. У меня этих слов тоже нет, - глухо роняет Сарматов. - Не говорить же им, что их сын погиб смертью героя на бессмысленной, бездарной войне!

За камнем громко стонет американец, и Сарматов, поднявшись с валуна, подходит к нему.

- Плохие новости для тебя, полковник, - говорит он. - Наш врач погиб там, в кишлаке. С ним сгорела аптека. Американец молчит, только глаза его подернуты мутной пеленой боли.

- Пакистанские вертолеты бомбили "зеленку" напалмом, почему?.. спрашивает полковника Сарматов.

- Потому что война пахнет дерьмом, мочой, блевотиной и... подлостью, отвечает американец и отворачивается.

- Кажется, мы еще лучше стали понимать друг друга, полковник, усмехается Сарматов и командует: - Кончай отдыхать, мужики! Пора в путь!..

* * *

И опять бесшумно скользят во мраке афганской ночи люди-тени, петляют, кружатся в диком, бессмысленном танце вокруг них огоньки шакальих глаз, похожие на пламя церковных свечей, рвется к перевернутому узкому месяцу, вспарывая ночную тишину, опостылевший шакалий вой.

Когда из-за хребта снова появляется диск солнца, каменное нагромождение заканчивается и начинается отлогая осыпь, упирающаяся в покрытую чахлой растительностью равнину, изрезанную оврагами, на дне которых журчат мелкие мутные ручейки.

Группа спускается на равнину окольными путями, в обход осыпи, чтобы не оставлять следов.

Здесь, на ровном месте, американец вдруг начинает мычать и дергаться.

- Понял, полковник, молодец! - говорит Сарматов, расстегивая на его брюках "молнию" и подставляя флягу...