— Давай, — разрешаю, увидев в глазах её боязнь, замешанную на женском сердоболии — не быть ей медиком! — и, наклонившись вперёд, почти не ощутив приступа боли, сам взялся за нижний край штанины и медленно, не останавливаясь, потянул на себя, обнажая злополучную ногу. Поначалу, пока вместе с засохшей кровью отрывалась нежная шерсть, было больно, и дальше ожидал худшего. Однако размокшая штанина довольно легко и почти безболезненно слезла с недозасохшего кровавого месива на колене, открыв сочащиеся порезы на безвидимой кости, а у меня поплыло в мозгах, подступила невесть отчего взявшаяся тошнота, слабость во всём теле, и пришлось закрыть глаза и отвалиться на рюкзак, проклиная козлячью прыть.

— Дай воды!

Мария, отобрав кровавый сувенир, подала, открыв, фляжку.

Пил долго, забыв про экономию.

— Чего будем делать? — спросил, взваливая ответственность на хрупкие девичьи плечи.

— Хорошо бы промыть.

«Хорошо бы! Отдала всю воду, даже протереть мокрой тряпкой нельзя» — разозлился на неё. — «Думать надо было!»

Кому только?

— Заматывай так, потом промоем.

— А чем?

— А где бинт? — начал я свирепеть от бессилия.

— На стоянке остался.

— Зачем он там? — заорал я, испепеляя штрафницу заслезившимися глазами. — На маршруты надо брать! Тяжело? — и тяжело задышал, не зная чем и как уязвить побольнее, чтобы себе полегчало.

— Извини, — прошептала она и потупилась, слегка отвернув голову. Но почти сразу встрепенулась, повеселев, взглянула безгрешно в осатанелые от боли, стыда, безысходности глаза ослабевшего парня, обнадёжила: