И больше говорить было не о чем.

- Сколько мы здесь валандаемся? — спросил, смиряясь.

Она посмотрела на мои часы у себя на руке, потому что во время магнитных измерений на мне не должно быть ничего железного.

— С полчаса.

Я удивился и не поверил.

— Ври, ври, да не завирайся, сорока, — нагрубил и полегчало.

— На, посмотри сам, — протянула мне руку с часами.

Они показывали начало пятого, и значит, я выползал на свет божий не более 15–20 минут, а показалось, что всю жизнь.

— Ну как мы пойдём на трёх ногах? Сама подумай.

Вмиг поняв, что её больше не отсылают, Марья встрепенулась и стремительно поднялась с камня.

— А я тебе костыли сделаю. Уже и придумала как. Посиди, отдохни, а я — сейчас, — и ушла с топориком в тайгу, в которой для неё всё одинаково и заблудиться в двух деревьях — раз плюнуть.

Облегчённо вздохнув, довольный тем, что она осталась, что она рядом, я стал понемногу упираться ступнёй больной ноги в землю, проверяя насколько смогу её задействовать. Было больно, но решил, что притерплюсь, тем более, что другого ничего не оставалось.

Маша вернулась сияющая и, улыбаясь, протянула два небрежно обтёсанных кленовых дрына с оставленными на каждом где-то посередине основаниями веток для упора руки и широкой развилкой на конце для упора подмышки и попросила:

— Попробуй.

Костыли-дрыны мне, конечно, понравились — как же иначе? — хотя я вырубил бы поосновательнее. Решил не вредничать, не разочаровывать старательную санитарку, тем более, что в случае отказа спецмедтехники у нас в инвалидном походе будут неограниченные возможности для её замены. В любом деле главное — почин. Его не стоит охаивать, даже если он кажется неудачным, иначе всё дело испортишь. Поэтому пробовать я не стал, решил: встану и пойду сразу без всяких проб.

— Чем бы мягким обмотать рогульки? — спросил, уклоняясь от эксперимента.