— Дай же попить!

Она садистски улыбнулась, поднялась, свежая и сильная — конечно, что ей, двуногой, какие-то 2-3км, тем более что я старался вести её по более-менее ровному маршруту, — подошла к распластанной навзничь полуживой развалине, спрашивает бодро:

— Отдохнул? — и, не дождавшись естественного отрицательного ответа, предлагает, совсем оборзев: — Вставай. Пойдём, пока светло, к ручью, ногу почистим, и сам умоешься. — Я, отвернувшись, покраснел, представив, до чего страшен. — Вода согреется, окончательно отмоем и снова завяжем.

Нога моя, устав, утихла, и напоминать ей о ране страсть как не хотелось.

— Потерплю как-нибудь и так.

Но Марью, уже знаю, не переубедишь.

— Не сомневаюсь, что потерпишь, но на ней столько грязи, как бы не начала загнивать.

Пугает! Не на того нарвалась!

— Вечно ты что-нибудь гадское придумаешь! — возмутился я, не желая возвращать боль, загнанную внутрь.

— Так уж и вечно? — возражает, улыбаясь. — Всего-то день вместе.

— И уже надоела!

— Вставай, вставай, не упрямься — тебе же лучше будет.

У баб всегда так: что они захотят, то для нас и лучше. Бесполезно спорить-надрываться. А она уже и ненавистные костыли подаёт.

Умыться и правда надо — в пику ей принимаю самостоятельное решение и сам волоку живую подставку к ручью.

«Боже мой, как их отмыть?» Пока ковылял, и заботы не было. Бабские придумки! К намертво прилипшей, вцепившейся в волосья кровавой коросте добавилась серо-буро-малиновая пыль, обильно покрывшая обе ноги до самых, самых… этих, пробравшись в штанишки. Хорошо бы искупаться. Бр-р-р! Вода в ручье ледяная.