— Встань поближе к ручью, я вымою.

Ну, нет! Ни за что! Ладно, ниже колена, а выше? Там ещё ни одна женщина не лапала.

— Давай я сяду вон на тот камень и выше колен — сам, а ниже — ты поиздеваешься.

Она порозовела и, опустив глаза, согласилась.

— Подожди, развяжу.

Сжавшись, приготовился к боли, но почти ничего не почувствовал, поскольку прилипший лист отдирать не стали, решив отмочить тёплой кипячёной водой. Окровавленные лоскутья из бывшей девичьей майки полетели далеко в воду.

— Ты чё?

Она улыбнулась.

— Два бинта есть, — и ушла к костру, чтобы не стеснять меня.

Я и забыл про них, замызганных, носимых без смены весь сезон на самом дне рюкзака.

— Живём, — обрадовался и я первой настоящей медицинской помощи.

Растоптанные, оборванные кеды мои — лучшую маршрутную обувь — пришлось снимать ей. Носки вполне годились для отпугивания комаров, а упревшие ступни… стоило бы заменить, да где взять другие?

Затаив дыхание смело ступил целой ногой в воду и непроизвольно охнул от жгучей прохлады, добежавшей до сердца. Постоял, успокаиваясь и радуясь оживающему усталому телу, потом основательно разместился на пьедестале и принялся, не торопясь, обновлять пострадавшие конечности, постепенно обнажая совсем не спортивные ноги хлюпика, почему-то вздумавшего посвятить себя ходячей геофизике.

— Марья, я готов.

Я умудрился оттереть мокрой тряпкой всю здоровую ногу и всё, что выше больного колена, на другой. Покрасневшие полторы ноги выглядели, на мой взгляд, великолепно. Потом стащил энцефалитку и кое-как, ёжась, вымыл лицо, шею, замыленную потом, смердящие подмышки и грудь. Совсем обновел и повеселел: не стыдно и Марье показаться.

Маша подошла, одобрила:

— Аполлон!

Ну, это она загнула! А всё равно приятно! И я её простил. Не знаю, правда, за что.