Наконец, там, наверху, зашуршали багульник и земля, посыпались, перегоняя друг друга, предательские камушки, один из них нахально толкнулся в скрюченную бесчувственную левую ладонь. Приблизились такие же как у меня расхристанные и расшлепанные, грязные и дырявые китайские кеды с обвисшими на них заскорузлыми буро-грязно-мокрыми штанинами безразмерных спецовочных брюк, а что там, выше колен, я, боясь поднять голову, не видел.

— Ты чё так? — опешив, задала она сверху дурацкий вопрос, никак не сознавая моего критического состояния.

— Хорошо, что так, хуже было бы, если никак, — зло пробурчал я в кедину, чувствуя, как нарастает во мне тяга к спасению.

— Так вылезай!

«Дура, как есть дура» — уже без зла подумал я, — «будто без её подсказки не хочу того же».

— Давай руку, помогу.

— Ага, поможешь, — стелю по камню едкие и горькие слова, — это я тебе помогу вместе со мной улететь вниз. Неужели не понимаешь, что со своим комариным весом не удержишь? Зацепиться тебе есть за что?

— Нет, — отвечает растерянно, очевидно, оглянувшись. — Выше можно.

— У меня руки не растягиваются, — объясняю счастливице, стоящей на двух ногах и далеко от края неведомого мира. — А у тебя?

Молчит, то ли соображая, то ли начиная рюмить. Я-то точно — первое. Ведь если кто-то в последний момент подсунул под мои руки щель и гребень и тем остановил роковое движение вниз, то значит, кому-то я еще нужен, и надо помочь спасителю. Честное комсомольское: спасусь — крещусь! Раньше, правда, читал, во спасение строили церкви и часовни, но я, хозяин громадной страны, могу предложить только душу. Чувствую, что она ещё не совсем задохлась от указаний и накачек партийно-комсомольского сонма.