- А что ж, почем мука?

- Надысь была шесть гривен.

- Руб шесть гривен.

- Да уж рубль-то мы не говорим. Овцу на пуд сменяешь. А надодго ли? Семь душ.

- Да, беда. А ты откуда?

- Да мы ближние, из Телятинок.

- Так. - Лакею не хотелось идти в дом. - Это у вас, значит, охота собирается?

- Должно, у нас. Вечор по нашей деревне шли, шли, ровно полк. Этих собак, братец ты мой, как стадо. А сам бравый, золото так и горит.

- Это княжеские-то? - спросил лакей.

- А то чьи ж? Яго.

- Сам-то он где?

- Сказывали, в Покровском стал.

- Тоже к нам ожидают, - оказал лакей.

- О-о-о! - сказал мужик полуодобрительно, полу-удивленно.

Лакей хотел что-то поговорить, но его кликнули, и он убежал.

Мужик дождался-таки. Барана взяли. Мужик сам зарезал его в сарае, снял с него овчину и, шлепнув ее в ящик телеги, стал дожидаться денег.

В шесть часов из кур были сделаны котлеты, баранина зажарена, и обед готов.

За столом было две четы, Вера, четверо детей, швейцарка и русский учитель, воспитанник духовной академии, живший в доме. Разговор завязался общий - о погоде, о музыке, о тете Насте, об экскурсиях в горы. Все, кроме детей, гувернантки и учителя, участвовали в нем. Центром разговора была Вера. Она очевидно кокетничала и с детьми, и с теткой, и с дядей Анатолием Дмитриевичем, у которого губы морщились в улыбку, когда он, глядя на нее, говорил с ней, и даже с учителем, молчание которого и постоянно устремленные на нее, тоже восхищенные взгляды беспокоили ее. Ей нужно было знать, что и он покорен. И она изредка взглядывала на него, как бы поверяя, тут ли он и пойман ли так же, как другие.

Недовольна ей была только Варвара Николаевна, которая, заметив впечатление, какое она производила на ее мужа, особенно ласково улыбалась ей, чтобы скрыть свое недоброжелательство, и особенно недовольна, до ненависти, была ею швейцарка, которая осудила в ней все - от серег до произношения.