Тут на крыльцо вышел Арсений Павлович, и хозяину дома не оставалось ничего другого, как представить ему Илью Петровича, успев, однако, негромко упомянуть о прошлой профессии сторожа. Староста предусмотрительно повел Песковского и Рипу в столовую, рядом с которой за тонкой ширмой-стеной лежала его дочь Марта, несколько дней назад подвернувшая в коровнике ногу. Заглянув на минуту к дочери, Грюнфельд взглядом показал на стену: слушай, мол, и запоминай.

Это был неприятный, унизительный приказ, но это был приказ отца. Не ведая, не догадываясь, о чем пойдет разговор, но по суровому жесту отца чувствуя, что говорить будут о чем-то важном, Марта отложила книгу и превратилась в слух.

Из-за стенки был хорошо слышен голос Рипы:

— Кхе, кхе, а погодка-то не особенно, не особенно погодка. Говорят, зима долгая будет. Ну как вам тут у нас?

— Нормально, — односложно ответил незнакомец, не делая попытки завязать разговор.

— А я вот по какому делу зашел: был у меня в двенадцатом году в Нижнем Новгороде знакомый Анисим Матвеевич Песковский, инженером на верфи работал, в Германии образование получил, широкой души человек был... Подумал я: не родственник ли вам этот Анисим Матвеевич?.. Фамилия не частая, очень бы знать желательно, что с ним после переворота произошло, жив ли?

— Не могу знать. Про Анисима Матвеевича слышу первый раз.

— Жаль, жаль. Выходит, зря побеспокоил. Вы уж извините меня. — Марта услышала, как Рипа отодвинул стул, должно быть, вставая и собираясь откланяться. Она не понимала, почему так заинтересовал ее отца этот разговор.