— А я, между прочим, здешнюю жизнь и здешних людей ой как хорошо знаю. И был бы рад, так сказать, своими знаниями помочь новой власти.

— Вы это к чему?

— Имеем понятие о причине вашего сюда приезда. Вся колония говорит, что хлеб закупать приехали. Но они к этому делу готовились и попрятали кто где. Жадюги — свет не видел. На нашем брате, русском, наживаться привыкли, зажирели, паразиты. Имеем представление, у кого сколько и где припрятано. Ежели желаете...

— Слушаю, — отчужденно перебил незнакомец.

— Я пришел поставить в известность о наличии запаса зерна, — с фельдфебельской готовностью произнес Рипа, и Марте показалось, что при этом он вытянулся во фрунт. — Так что без моей помощи вам трудно будет... Желаю быть полезным родине в час испытания.

— Вот удружили, вот не ожидал...

— Весьма и весьма, так сказать, рад.

— Только помощь мне ваша ни к чему.

— Как это ни к чему?

— Так, ни к чему. Обойдемся как-нибудь без помощничков.

— Так вы что, выходит, меня за филера принимаете? — в голосе Рипы зазвучала обида. — К вам приходят как, как... Вы без меня от них вот что получите.

— Всего лучшего, всего лучшего, там видно будет, господин красивый.

За стенкой сильно хлопнула дверь. Видно, Рипа ушел, не простившись. А незнакомец нехорошо выругался.

Марта передала разговор отцу слово в слово. Ничего не сказав дочери, Грюнфельд вышел на улицу и направился к халупе, в которой жил Петер. Для чего понадобился старосте этот человек, никто бы не догадался. Только ночью загорелась мазанка Рипы. Когда занялся огонь, кто-то бросил булыжник в окно, чтобы разбудить бывшего вахмистра. Рипа успел прихватить шубу, сапоги и старую, запретную, напоминавшую о счастливых днях фотографию, на которой был изображен в группе отмеченных за усердие жандармов с усатым и пучеглазым начальником в центре.