Нет, здесь надо было действовать совсем по-другому, надо было сделать эти четыреста семьдесят два двора, живущих по своим, не очень хорошо знакомым Песковскому законам, этот поселок, этих молодых и старых, но одинаково неразговорчивых людей союзниками, пробить толстую, складывавшуюся десятилетиями стену отчужденности.

Но как? Каким путем? Каким словом?

— Почему вы так говорите: «Ничего абсолютно не стоит?» — удивился староста, продолжая рассматривать папиросу. — Каждая вещь имеет своя цена. Если бы она не имела цена, зачем было трудиться ее делать? За «данке шен», за «прекрасное спасибо»? У вас хорошо говорят: этим спасибо сыт не будешь. Сколько я вам должен?

Грюнфельд брал инициативу в свои руки, он прекрасно знал, что сейчас последует, он был к этому подготовлен. Он знал, что происходит в городе, знал о визите уполномоченных в другие селения, ждал, что со дня на день нагрянут и в Терезендорф, готовился к встрече и репетировал возможные вопросы и ответы, а еще интонацию, с какой эти ответы должны произноситься. Если уполномоченный будет напирать, он, Альберт Александрович, предложит созвать сход, и пусть сход решит — кто сколько может отдать зерна, да-да, отдать, а не продать, потому что новая власть платит за зерно гораздо меньше, чем оно стоит на базаре... хотя новой власти совсем не следует портить отношения с той частью деревни, которая извечно слыла самой деятельной, предприимчивой и трезвой.

Альберт Александрович то и дело поправлял очки с дужками, перевязанными суровой ниткой, стряхивал со стола воображаемые пылинки, уверяя и убеждая собеседника, что девять тысяч пудов с четырехсот семидесяти двух дворов — цифра фантастическая, что тогда колония останется к весне без хлеба и без семян. Поднявшись во весь рост, он произнес откуда-то из-под потолка обиженным угрожающим басом:

— Если вы, как представитель новой власти, мне не доверяете, можете беседовать с соседями, они вам скажут то же самое.