— Ну что ж, тогда прошу вас собрать жителей колонии. Я хотел бы с ними поговорить.

— Сегодня никак не можно. Некоторые в Элизабетполь уехали, там умер господин Дубковский, историк и краевед, наш большой друг... Потом, мы имеем обычай, если надо собраться, за неделю извещаем, чтобы люди могли свои дела сделать и быть свободными в нужный час. Если бы вы меня предупредили заранее, мы могли бы в воскресенье после службы объявить. Такое серьезное дело никак нельзя раньше чем... раньше чем через три дня.

— Что же прикажете мне делать? Возвращаться назад не солоно хлебавши?

— Зачем возвращаться? Милости просим, поживите у нас солоно хлебавши. Посмотрите, как живем, похожи на буржуев или нет.

— Согласен, — неожиданно для себя ответил Песковский.

Весть о приезде уполномоченного уже следующим утром облетела главную, в четыре версты, улицу Согласия, тянувшуюся через всю колонию. В середине «проспекта», выложенного булыжником, были мэрия, почта, два магазина, один из которых в ожидании лучших времен стоял с заколоченными ставнями, школа и фельдшерский пункт, а также дома наиболее уважаемых граждан, в том числе и Альберта Александровича Грюнфельда.

И на самом «проспекте» и по сторонам его весть была воспринята философски, без паники: события последних лет научили колонистов противостоять превратностям судьбы, выработали спокойствие и терпение. Были среди этих событий и такие, которые надолго остались в памяти.

В конце 1914 года, вскоре после того как на стороне Тройственного Союза вступила в войну Турция, в колонию нагрянула жандармерия — конный взвод, оцепивший почту и примыкающий к ней дом Пауля Карловича, тихого, незаметного, обремененного не по-немецки большой семьей телеграфиста. Когда его выводили, причитала вся семья, а соседи спрашивали друг друга: что такое могло случиться с этим тишайшим Паулем Карловичем? Недоразумение какое-то, всем кругом шпионы мерещатся, нашли кого заподозрить.