На подходе к ее дому я смирял свое любопытство и нетерпение невеселыми арифметическими подсчетами. Если восторженный Миндлин умер к тому времени в Москве на девятом десятке лет, то Марии Павловне, которая старше его, должно быть нынче 87-88... И дело не только в неизбежной потере былой женской прелести - помнит ли она хоть что-нибудь?

Встреча превзошла мои лучшие и худшие ожидания... Дело не в памяти - она ничего не забыла, все помнила, что было и 50, и 60, и 70 лет тому назад (ну, может, изредка кое-что путала и привирала). Просто предо мной предстал не тот человек, которого я ожидал увидеть, не та романтическая коктебельская вдовушка, о которой я услышал некогда на заснеженных подмосковных аллеях в рамках небескорыстной, вероятно, переделкинской "легенды", рассказанной красивой пожилой дамой из общества: это я понял уже и полчаса спустя, а наше свидание с Майей было долгим и вполне интимным...

Марья Павловна сама открыла мне дверь и "русским голосом" сказала, что нам с ней лучше разместиться на кухне. На что я с фальшивым энтузиазмом отозвался, что это будет очень по-московски, у нас в малогабаритных квартирках гостей любят принимать на кухне, особенно по вечерам, когда дети спят, - это очень уютно и удобно (тут же заодно и закусишь). Это и правда оказалось для меня удобным: мне вам сейчас не нужно описывать городскую квартиру Роллана, я даже не знаю, сколько в ней было комнат - пять, пятнадцать или двадцать пять (я видел также его красивые дома в Везелэ, но что мне до чужих домов, мне б услышать о чужих приключениях). Тусклый свет, падавший через окно убогой, захламленной кухни, позволяет мне также не вдаваться сейчас в безотрадные описания женской внешности. Все-таки Майе было сильно за 80, и у нее была борода. Не такая густая, как у молодого Волошина, не такая идейно выдержанная, как у Маркса и Энгельса, пожиже, но все-таки борода, на манер Достоевского.