Она была явно не избалована вниманием корреспондентов (уже, вероятно, и сам Роллан не был им избалован в Париже), так что едва я вытащил свой блокнот, как мы сразу погрузились в ее воспоминания - парижский день короток, а женская жизнь длинна: от Москвы до Парижа, от Серебряного века до Свинцового, от упомянутого Клоделя до неназванного, но незабываемого Ягоды... Это был замечательный рассказ. Марья Павловна то и дело пускалась в интимные подробности, но вовремя меня одергивала, и чтоб я чего не вообразил по резвой игривости ума, она строго поднимала сухой старушечий палец и говорила с угрозой: "Но ничего не было! У нас с ним ничего не было!" И я курлыкал вполне убедительно: "Понятное дело! Кто может такое подумать..."

Начали мы со знакомого нам обоим и нами любимого некогда Коктебеля, с ее ранней влюбленности в знаменитого Макса Волошина...

- Газеты писали, что он ходит в длинной рубахе, но без штанов. Я ему написала, что я сочиняю стихи. Мне было 17 лет, а ему 36. Я купила фиалки, и мы пошли к нему с моей подругой Жоржеттой Бом. Он пригласил меня в Коктебель. Мне пришлось обмануть мать, чтобы к нему уехать.

- Первая любовь? - спросил я с научной дотошностью.

- Нет. Нет, конечно. В первый раз я влюбилась в свою классную даму. Мне было десять лет. А она однажды солгала нам, всему классу. Это был такой шок. Мой первый мужчина был Сергей Шервинский. Мне было шестнадцать лет, а Сереже уже девятнадцать. Теперь-то ему 90. Помню, как он сунул руку мне в муфту, а я руку отдернула...

- Ах, юность... В семнадцать лет вы поехали в Коктебель?

- Я туда ездила и в 1912-м, и в 1913-м. Там полно было разных людей. Там был профессор Фольдштейн. Ему было 28 лет. У него были голубые глаза и белые волосы. И я и Марина были в него влюблены, он был наш король.