Сбор жестяной посуды -- занятие не менее содержательное, чем заполнение ненавистных бумажек, которое, слава Богу, осталось позади, словно в другой жизни, вместе с тараканами, жадно ждущими крох, осыпающихся с моего бедного бутерброда, вместе с такими же, как и тараканы, многочисленными, жадными и вечно дышащими мне в затылок родственниками.

-- Гоу джамп ин зе лейк энд факен дай! -- горько подумал я о них.

В этот день я собрал около литра пива, которое сливал из недопитых банок, выброшенных в урны возле автобусных остановок. Я не смешивал и пил чистый "Бадвайзер". Я сидел на скамейке в скверике напротив "Мейсиса", чувствуя себя свободным и, как все свободные люди, никому не нужным человеком. Без дома, без тепла кухни, без запаха печенья, без пушистых тапочек жены, брошенных на толстый ковер возле бокалов с недопитым вином "Кадет-мутон" урожая 1988 года. Без спящих во втором этаже пухлощеких крошек, без обоев их комнаты, где в бессмысленных узорах порхают розовые голуби и спит в высокой круглой клетке у окна сутулый попугай. Я был свободен.

И почти пьян. На фоне огромных освещенных витрин "Мейсиса" мельтешила черными силуэтами вечерняя толпа людей, спешащих к теплым, пахнущим домашним печеньем кухням, к пухлым коврам, к розовощеким детям, обоям с голубями, к "Кадет-мутону" урожая 1988 года. Катились туда же шикарные лимузины, в черном лаке которых вспыхивали и плыли изобильным счастьем огни реклам, шуршали толстыми шинами благородные желтые "Шевроле" с усатыми индусами за рулем, юркали у них из-под колес крохотные жучки "Хонды" с веселыми младшими бухгалтерами и программистами из Квинса, как ледоколы резали цветной лед автомобильного потопа пыхтящие от усердия автобусы с болтающимися на вешалках сухими от бесхолестерольной жизни старушками.