Я не знала, чего хочу. То есть, я знала, но это мне было не по карману. Кроме того, все было интересно. Я с упоением писала сочинения по литературе в полтетради каждое, часами ломала голову над задачей, которую мне задавал физик в качестве индивидуального домашнего задания, делала доклады по генетике — ее только начали изучать в школах — или о творчестве Блока, которого и вовсе в программе не было, но была возможность изучать его на факультативе, и моя литераторша сделала все, чтобы на этот факультатив пришли все десятые классы. Все было интересно, кроме учебника литературы с его нагоняющими тоску и скуку толкованиями великих произведений. Я отказывалась его читать, как и любые другие литературоведческие книги. На выговоры литераторши я отвечала в том смысле, что критики — это те, кто сам писать не умеет и из зависти к пишущим начинает писать на них рецензии. Она мне отвечала, что я нахалка, но сделать со мной ничего не могла. Пять дней ломать голову над задачей по физике было интересно, а читать статью Белинского, не помню, о чем, — нет. А еще была статья Ленина о Толстом или Толстого о Ленине… Нет, Толстой о Ленине вряд ли знал, а если и знал, то не стал бы о нем писать, — все равно мне это, кроме того факта, что я из-за этой статьи получила первую в жизни двойку: я не сделала с нее конспект, и меня примерно высекли этой двойкой. Но это ничего не дало — статьи по литературоведению не стали моим любимым чтением. Кроме всего прочего, я была редактором школьной газеты и писала в газету городскую. Там печатали мои стихи, а иногда я давала туда заметочку о школьной — детской жизни в городе и даже получала небольшие гонорары.

Одно было плохо: мне не давались история и химия. С химией я потом разобралась, когда училась в институте. Все дело было в особенностях моей памяти. Я не умела запоминать что-то механически. Стихи я запоминала со второго прочтения, а вот факты… Если в них не было логики, я запомнить их не могла. В стихах есть логика ритма и размера.