Наверное, эти буквы были здесь вырезаны давно, потому что почти совсем сровнялись с поверхностью ракушниковой стены, покрытой многолетним слоем бархатно-черной пыли самоварного угля, некогда хранившегося здесь в туго набитых, звенящих джутовых мешках с сетчатым верхом, сквозь который виднелись крупные куски. Если бы не селитренные кристаллики, выступившие по контуру букв, то их можно было бы совсем не заметить, но при свете фонаря они морозно мерцали - пугающе грозные, - вызывая в воображении груды сокровищ, добытых путем кровавых преступлений неуловимой шайкой...

- Видал буквы? - спросила она.

- Еще раньше тебя, - ответил он.

- А вот я раньше.

- А я еще в прошлом году.

- А я еще в позапрошлом.

- А я еще в поза-поза-поза-позапрошлом.

- Все равно мои буквы.

- А вот мои.

- А вот я сейчас задую фонарь, тогда посмотрим. - Она проворно открыла стеклянную дверцу и задула свечу. - Боишься? - раздался ее шепот в темноте.

- Не боюсь, - сумрачно пробормотал мальчик и соврал, потому что на самом деле было так страшно, что сердце дрожало, как овечий хвост. - Только ты не уходи, - жалобно попросил он.

Она затаилась и молчала.

- Где ты там? - позвал он.

Она молчала. Не слышалось даже ее дыхания. Он сделал несколько плавательных движений руками, как бы желая разогнать темноту, но от этого она стала еще непрогляднее.

- Где ты там, Санька?

Теперь ему показалось, что ее уже вовсе нет в сарае, - наверное, незаметно выбралась наверх, во двор, где в небе горело солнце, а его оставила одного на съедение крысам. Он ужаснулся.

- Ну, Санька же... Не будь вредной... - взмолился он и жалобно заныл.

Молчание, молчание, глухая тишина.