Алексей Кирилович все это говорил с задушевным чувством, и к концу речи глаза его заблестели алмазною слезою.

— Благодарю вас, благодарю за вашу искреннюю любовь к начальству, которую я читаю в вашем сердце.

— Ваше превосходительство, позвольте, — перебил Кувырков. — Вы изволите благодарить, но за что же, когда это, можно сказать, долг и природа! Кого же еще и любить!

— Что-с?

— Я говорю, кого же еще, ваше превосходительство, любить, если не начальство.

— Да, — пропустил сквозь зубы начальник, не разделявший мыслей Кувыркова по отношению к тем, кто его выше, — да; но тут я, собственно говоря, могу сказать, ничего дурного не вижу.

— В чем это, ваше превосходительство?

— Да в статье, которую вы показываете, — отвечал начальник нервично.

— Помилуйте, ваше превосходительство, как же ничего дурного? Ведь это за три дня перед революцией разве можно позволить! Жеребцов будет публично стоять с Кобылиной в Конюшенной, и это в газету записано, и ничего дурного?

— Да ведь это фамилии такие. Что же делать, если есть такие фамилии. Теперь это уж поздно переделывать.

— Пусть по крайней мере они порознь стоят, ваше превосходительство! Пусть в разных улицах станут. Ведь есть Кирочная, Фурштадская, — мало ли где можно стоять. Там ничего и с лошадиной фамилией. Пусть, ваше превосходительство, их разгонят.

— Это же на каком основании?

— А они на каком основании вместе стали?

— В наш век у нас всякий может себе нанять квартиру в любой улице, и никто ему не смеет препятствовать. Это уж так в наш век.

— Да помилуйте, ваше превосходительство, ведь это же безобразно.