Начальник пожал плечами и сказал:

— А черт их возьми: мало ли что у нас безобразно, но что прикажете делать, когда все уж так идет! Но, впрочем, я вам сказал, что в этом собственно деле я большого вреда не вижу. Ведь вон Севрюгин у Рыбного остановился, а Судейкина в Подьяческой, что ж, и их выгонять?

— Это все не то, ваше превосходительство, а тут ведь просто Содом и Гоморра. Среди белого дня в Петербурге, в просвещенной столице… Ведь это же, ваше превосходительство, самим Петром Первым сказано, что это окно в Европу, и теперь для какого-нибудь русского направления в окне-то, как в магазине на выставке, будут Жеребцов с Кобылиной… Помилуйте, ваше превосходительство!.. Чего же-нибудь стоит нам отечество, чтобы позволять обращать его в такую конюшню! Мы от него хлеб, наконец, едим!.. Позвольте, я записочку составлю! — умолял Алексей Кирилович.

— Да о чем-с, не для кого и не для чего… Ее никто читать не станет.

— Ка…а…к?

— Я вам сказал, что это дело самое естественное.

— Жеребцову-то стоять с Кобылиной в Конюшенной в самом окне в Европу?

— Ну да. Конюшенная, Коровинная, черт, дьявол — это все равно. Извините, я сегодня присутствую и должен одеваться, — сказал начальник, выведенный несносно из терпения.

— Ваше превосходительство!

— Ну-с?

— По крайней мере согласитесь, я пойду в Конюшенную: я удостоверюсь самолично, там ли они? Не ложь ли это еще, не напрасная ли тревога?

— Ах! Это уж скучно. Я вам сказал, что это пустяки, пустяки и пустяки! Что тут с Жеребцовым и Кобылиной, когда нас всех… нас всех… обращают… в каких-то лошадей…

— Ваше превосходительство! ваше превосходительство! Что вы изволите говорить, — воскликнул в ужасе Кувырков и, скрестив в ужасе на груди руки свои, задрожал.

— Говорю то, что делается: это не государство, которое умело бы подражать Европе; это не общество, а это… это табун… это дикий киргизский табун, который несется туда… к черту в зубы, на восток… к дьяволу… и… и… и хочет всем ржать про свое русское василетемновское направление. И пусть его… пусть… пусть его заберет черт.