- Твоя фамилия Егоров, - произнесла она. - А звать тебя и правда Сергей. Сергей Антонович. А лет тебе одиннадцать. В сентябре двенадцать будет. А знаю это все, Сережа... от твоего родного отца... Антона Петровича.

Добила-таки. Как гусеницей по мне прошлась. И хоть не верил, не мог я ей верить, если хотел дальше жить, но спросил. Себе во вред спросил:

- Вы... Его... Знали?

- Знала. Конечно.

- А где он?

- Сейчас не скажу... Мама у тебя умерла, ты ее не помнишь. Но ты и отца не помнишь?

- Нет, - сказал я. Слова почему-то начинали застревать у меня в горле, мешали говорить.

- Ну да, когда его... Он, то есть, уходил, это в тридцать девятом. Тебе же шесть лет было!

- Он меня бросил? - и рывком я переспросил: - Он меня бросил? Да?!

- Нет, - ответила тетка, вздрогнув. - Нет, Сергей, - лицо ее было какое-то испуганное: - Он тебя не бросил! Нет! Нет!

Надо было не поверить и уйти. Надо было сбежать, если я хотел еще жить. Но я ждал. Чего я ждал? И зачем мне нужна была какая-то правда, если эта правда все равно опоздала? Лучше бы ее не было совсем. Но вот она, тетка, приехала, тридцать Кукушат счастливо миновала, чтобы именно меня выбрать из тридцати, и выстрелить этой правдой, и убить наповал. А я, дурачок, еще доверчиво ожидал, когда она все это проделает.

- Как тебе сказать... - тетка полезла в свою сумочку, вынула пачку папирос. Обнаружила, что пачка-то пустая, выкинула, не заметив, что та упала на пол. Чушка завтра придет, кому-то влепит из дежурных за грязь. - Его забрали... Понимаешь?

- На фронт? - спросил я, хотя мог бы вспомнить, что до войны, а это случилось до войны, никакого фронта, наверное, не было.

- Он ушел не на фронт, - произнесла тетка устало. Ей тоже нелегко давался наш разговор. Я только сейчас об этом подумал. Но если она меня не бросает и разговор не бросает, значит, не все, ради чего она приехала, сказала.