— Интересно! И что же Вахитов?

— Он так сказал: «Рабочие, быть может, пока и неграмотные, и управлять государством не умеют. Но они сумеют диктовать вам свою волю. А вы, грамотные, будете выполнять то, что они вам продиктуют!»

— Ну, это демагогия, — пожал плечами Дулдулович.

— Я же говорю, демагог! — поддакнул Харис.

Тем временем вокруг началось какое-то движение. Народ заволновался, и вдруг вся толпа хлынула во двор Совдепа. Пока Дулдулович и Харис соображали, что к чему, пока они, выброшенные людским водоворотом, подоспели к задним рядам толпы, теснившейся во дворе, митинг уже начался.

Говорил плотный, невысокий человек, которому, судя по его спокойному, уверенному тону, давно уже не в новинку было размышлять вслух при большом стечении народа.

— Товарищи мусульмане! Мы тоже за Приволжскую автономию! Мы, большевики, стоим за самоопределение всех наций, входивших в состав бывшей Российской империи. Но только при одном условии: если вы сами будете вершить свою судьбу. Только в том случае, если власть будет в руках мусульманских рабочих, мусульманских крестьян и мусульманских солдат, — только тогда перед всем трудовым мусульманским миром откроются ворота в новую, светлую жизнь!

— Это что за птица? — спросил Дулдулович у Хариса.

— Яков Семенович Шейнкман. Председатель Казанского Совдепа. Тот самый, по указке которого действует Вахитов.

Дулдулович молча вглядывался в лицо оратора, то ли стараясь не пропустить ни единого его слова, то ли просто по облику пытаясь угадать, что он за человек.

— Н-да, — подвел он итог своим наблюдениям. — Это как будто крепкий орешек… А нельзя ли, — жестко усмехнулся он, — из этого Шейнкмана сделать шейха Мана?