Харис подобострастно рассмеялся, давая понять, что по достоинству оценил шутку.

— К сожалению, такого «шейха», какого нам хотелось бы, из него не сделаешь. Он ведь заядлый большевик. Во время октябрьских событий был в Петрограде, работал бок о бок с главным большевистским вожаком Ульяновым-Лениным… А каламбур этот не вам первому в голову пришел. В народе его давно уж так называют: шейх Ман. К сожалению, не с насмешкой называют, а любовно…

От этой последней реплики Дулдуловича так и передернуло.

— Да уж, — злобно прошипел он. — Любить пришлых — это мы умеем. — И задумчиво добавил: — Стало быть, сам господин Ульянов прислал нам этого шейха? Что ж, будем иметь в виду. А кто это слева от него? В очках?

— Гирш Олькеницкий. Секретарь большевистского комитета. Говорят, бывший поднадзорный.

На трибуне тем временем очутился уже другой оратор. Его слушали далеко не так внимательно, как Шейнкмана, и, быть может, поэтому, стараясь перекрыть недовольный насмешливый ропот толпы, он надсадно выкрикивал каждое слово, даже таращил глаза от напряжения.

— Жемэгат! Братья! — надрывался он. — Не забывайте, что мы с вами потомки великого Чингиза, завоевателя вселенной!..

— Где Чингиз и где ты? — крикнул из толпы звонкий насмешливый голос. — Думаешь, люди не помнят, что ты байстрюком родился?

— Проезжего цыгана потомок — вот ты кто! — подхватил другой.

Незадачливого потомка Чингиз-хана проводили свистками и улюлюканьем.

Снова вышел вперед Шейнкман.

— Слово предоставляется, — громко выкрикнул он, — товарищу Вахитову!

Толпа качнулась и еще плотнее сгрудилась вокруг трибуны. Стало совсем тихо.

— Видите, как встречают? — шепнул Дулдуловичу Харис.

— Вижу, вижу, — мрачно буркнул тот. — Успел этот Вахитов вскружить голову мусульманам.

На трибуне стоял невысокий худощавый человек в черной папахе и форменной, похоже, студенческой шинели. Ровный румянец покрывал его волевое лицо. Но голос у этого хрупкого на вид и совсем еще молодого человека оказался могучим и сильным — настоящий громовой голос прирожденного оратора.