Мозявый ждал, стоя около своей телеги, на которой уже громоздился сундук.

Они уселись, и лошаденка, пузатая и шершавая, поплелась вялой рысцой.

Сначала мимо тянулись железнодорожные пути, груды гнилых шпал, ржавых рельс и бесконечно длинные ряды товарных вагонов, между которыми, шипя, двигался взад и вперед рабочий паровоз и резко бряцал буферами. Потом пути стали реже и пустыннее и скоро слились в одну ровную, гладкую ленту, убегавшую вдаль к горизонту, а по сторонам пошли опять голые, то черные, то рыжие поля, с теми же грачами, гуляющими по пахоте, и сухим чернобыльником, уныло мотавшимся по меже.

Мозявый сидел понуро, далеко выдвинув сухие лопатки, и изредка тоненько причмокивал, подергивая голову лошади веревочными вожжами. Лошаденка помахивала редким хвостом и трясла ушами.

И опять душу Егора Шибаева охватило радостное чувство простора.

Тучи на небе стали разрываться местами; по равнине пробегал тусклый и мимолетный солнечный луч и, скользя по бледной спине пузатой лошаденки и рваному армяку Мозявого, ярко золотил их.

Мозявый чуть-чуть подымал ему навстречу свои подслеповатые, слезящиеся глазки и поводил худыми лопатками. Егору же становилось еще лучше и радостнее и хотелось говорить.

— Чай, меня не знаешь, дядя? — спросил он.

Мозявый быстро взглянул на него и поспешно ответил:

— Признал… как же…

Потом помолчал и вдруг прибавил таким тоном, что видно было, как всецело завладела им эта мысль:

— А меня драть будут.

Егор Шибаев поразился и от неожиданности заявления, и от сомнения, что такого старого и худого мужика можно драть.

— За что? — спросил он.