— Леску, значит… казенного, который…

Шибаев подумал, что ему, как начальству, следует внушить, и, приняв строгий вид, сказал:

— Как же ты, брат, это?..

Мозявый быстро повернулся к нему и вдруг озлобленно заговорил — не одним языком, а как-то всем телом, жестикулируя руками, плечами и тонкой шеей:

— А потому, милый человек, невозможно… Землицы нет, а которая есть, та вся одна глина… А у меня их шестеро ртов, не сумлевайся… Во как! А теперича драть? Да рази я по дурости? Ежели шесть ртов… Вот ты и понимай… Изба — одна смехота: ты ее не подопри седни, завтра она тебя задавит, во как! А за это тоже не хвалят нашего брата…

— И выдерут, чай?

Мозявый опять весь пришел в движение.

— За милую душу… вот как! Отдерут, это уж верно. Писарь не сказывал?

— Нет.

— Отдерут, — убежденно и как будто грустно подтвердил Мозявый.

И вдруг хвастливо прибавил:

— А мне — наплевать.

Егор Шибаев с достоинством сказал:

— А разве не стыдно?.. Старый ты мужик…

Мозявый забегал глазками по сторонам и зашевелился беспокойно и пуще прежнего.

— А мне что? Я рази на такое дело их подбивал, что ли? Пущай дерут за милую душу… драли уж…

— Драли?

— Известно, — подернул лопатками Мозявый, — исхлестали за милую душу. До сей поры спина-то полосатая… Здорово…

— И не стыдно? — с любопытством спросил Егор Шибаев, отвыкший в большом городе от таких грубых и скверных дел.

Мозявый сгорбился, помолчал, причмокнул на лошадь и нехотя ответил:

— Не… спервоначалу, как рубаху стали заворачивать, дюже стыдно было, а опосля ничего… Чего там стыдно?..

Мозявый с неудовольствием подернул лопатками и замолчал.

Егор Шибаев посмотрел ему в спину и недоумевающе ухмыльнулся. Ему было странно и то, что Мозявый как будто находил более стыдным дело поровших его, а уж потом ставил свой стыд; и то, что в городе он видел много очень дурных людей, делавших мерзкие и ужасные преступления, — их за это ссылали в тюрьмы и на каторгу, но не пороли, как этого седого и хлипкого мужика.