Дождь шумел все так же однообразно. По временам налетал ветер, и что-то, не то березка, не то стропило, жалобно скрипело.

Куприян опять вспомнил Матрену и вздохнул.

— Чего ты? — спросил Васька, которого разобрало от выпитой водки, и ему хотелось поговорить.

— Скверность, брат…

— Чего? — глупо переспросил Васька.

— Скверно, говорю! — повторил Куприян.

Васька равнодушно сплюнул.

— А по мне, наплевать! Ну… Он помолчал.

— Словят ежели… эка, подумаешь, невидаль — острог-то. Прежде оно точно, а теперя…

Васька махнул рукой и повернулся к Куприяну.

— Я, брат, — жидким, бесшабашным голосом заговорил он, — восемь фабрик спиной вытер, так меня острогом не удивишь! Однова работали мы на цинковом заводе… Эх, Купря! Видал пекло? Так оно само и есть! Ни тебе дыхнуть, ни тебе смотреть! И глаза и нутро ест… Суставы ломит… Ложись прямо и помирай! Ну, на ткацкой, папиросной опять же, там точно легче… а все-таки супротив фабрики, я тебя скажу, ни одному острогу не выстоять.

— Не в остроге дело, дурья голова! — угрюмо сказал Куприян.

— А в чем?

— А так…

— Ну?

Куприян помолчал, потому что не мог точно оформить свое душевное состояние.

— Я, собственно… Ты, брат, без году неделя так-то, а я сызмальства мыкаюсь. Ну… двенадцати годов с батькой первую лошадь свели… — Ишь ты… ловко… — похвалил Васька.

— У нас все так… Еще дед промышлял. Потому нет никакой возможности: земли мало, да и ту хоть брось! На фабрику которые идут… Неохота! А тут голодное брюхо подводит. Ну, с деда и начали…

— Это бывает, — равнодушно отозвался Васька.

Батьку убили на этом деле… Брата тоже убили, а меня не тронули — мал очень был. Одначе выпороли здорово!

— Так…

— Ну, после и их немало в Сибирь ушло…

— Бывает, дело такое, — опять отозвался Васька. Куприян задумчиво посмотрел в щели на небо.