Он три года служил в полку, но его оттуда прогнали, потому что, по его словам, один грубиян, егерь из Абруццо, помял ему круп. И теперь он только и делал, что говорил.

Неро сильно тосковал по старому своему другу и не мог выдержать всей этой болтовни. Особенно его коробило от такой фамильярности; и потом еще – постоянное злословие, вечные издевки над товарищами по конюшне. Ну и язычок!

Ни одного из двадцати не пощадил. Этот такой, тот сякой.

– Хвост! Да уж, хвост, нечего сказать! Ну кто так машет хвостом? А спесь-то, спесь какая!

– На таких клячах только доктора ездят, вот что я скажу.

– Погляди-ка на того калабрийского скакуна! Вон, ушами трясет. А уши-то как у свиньи! Вот так челка! Вот так уздечка! Прямо кровный рысак!

– Иногда, бывает, он забудет, что его давно оскопили, и ну любезничать вон с той кобылой, направо – видишь, в третьем стойле от нас? Хороша! Голова болтается, а брюхо до самой земли.

– Кобыла, как же! Корова это, а не кобыла! Посмотрел бы ты, как она ходит манежным шагом. Будто по горячему идет. А ведь порой и в мыле бывает, дружище! Ах, молодость, молодость! Совсем еще зеленая, можешь себе представить!

Напрасно старался Неро показать этому Фофо, что не желает его слушать. Тот разошелся вовсю.

А все назло!

– Знаешь, где мы находимся? В экспортной конторе. Они разные бывают. Наша занимается похоронными процессиями.

А знаешь, что такое «похоронная процессия»? Это когда тащат черную повозку, смешную такую, высокую, на ней балдахин на четырех колышках, разукрашен весь и в позолоте. Только все это зря. Ни к чему это все, потому что – вот увидишь – там внутри никого нет.

А кучер, серьезный такой, на козлах сидит.

Тащим мы ее медленно, все время медленно, шагом. Тут не вспотеешь, не натрешь себе шею, и нечего бояться, что огреют кнутом или еще чем-нибудь.

Тихо так идешь, тихо-тихо.

Спешить некуда.