Она ждала, что я ее, по меньшей мере, изобью. Но я сидел истуканом, глупо улыбался и бормотал:

- Гм... конечно, нехорошо... но что же делать, если усы? Бывает! Даже хуже случается... и без усов! Пожалуйста, мой ангел, не нервничай, успокойся... Я не в претензии... Это ничего, совершенно ничего!

С этого момента она меня презирает. И поделом! Не извиняйся, когда следовало прибить. Но презрение презрением, а, что всего хуже, она запомнила, что для меня "это ничего, это совершен-но ничего". И помнит пятнадцатый год, и неукоснительно применяет теорию к практике.

О, священная тень незабвенного Менелая! Прими меня в свои родственные объятия! Каких имен я не вынес, каких адюльтеров не терпел? "Фатиница, Фатиница, Фатиница! Чего не претер-пела ты?!" Да-с, милостивый государь! Перед вами не мужчина, не человек, а именно какая-то Фатиница в штанах... Елизавета Воробей - баба, которую приписал Чичикову Собакевич в проданные мертвые души, под псевдонимом мужика - вот кто я!

"Все промелькнули перед нами, все побывали тут"! Тенора. Опереточные кривляки. Драмати-ческие верзилы: Анафемовы-Распротоканальевы, Громовы-Молниеносновы, Лидины-Тарарабум-биевы. Был жокей, этот хоть ел мало, - о весе беспокоился. Зато геркулес из цирка... я без ужаса вспомнить не могу, что за всепоглощающая пасть была у этого изверга рода человеческого. Серия велосипедистов. Серия атлетов-любителей. Серия конькобежцев. Контрабасист из оперного оркестра. Baigneur* Жан в Трувиле. Старший метрдотель в венском отеле. Проводники-черкесы на Бештау, татары на Ай-Петри, тореадоры в Севилье, прогорелые "дуки" во Флоренции... О! Евге-ния Семеновна хорошо знает географию, и у нее престранная манера ее изучать!

* Купальщик (фр.).

Подрастали дети. Молодое росло, старое старилось. Я - как видите. Евгения Семеновна тоже уже не "наша прелестная" и даже не холмогорская грация, а просто "дама, приятная во многих отношениях", так называемого бальзаковского возраста, когда день жизни прошел, вечер не наступил, а утешения сердце дамское требует, и бес стучится в ребро.