А прикиньте, мне приснилась Алиска. Бледная, совершенно безумная. Она отплясывала в смирительной рубашке, кривлялась, и была, кажется, мертва. Хрен ее поймет, цыпленка.

— В адо-рай, стало быть, я попаду!!! — проорала она мне, и из глаз ее потекла сукровица розовых слез. А я сидел на крыльце деревенского дома — так вот просто крыльце, без всякого дома, в пустом пространстве. Прикольно, кстати, да? Она подошла, рот ее чернел на неживом лице, наклонилась, и поцеловала. Липкие, теплые губы, затягивающе гадкие, впились и не отпускают. Мне приятно даже — мертвый, скользкий, прилипчивый поцелуй. По-идее, должно быть противно — так? А мне — нет! Наперекор. Все ведь Алиску ненавидели, а я любил. Всего меня обслюнявила, измазала слизью. Обняла длинными руками, придушила рукавами смирительной рубашки.

— Че же, Ганечка, думаешь, долго тебе еще гулять-то? — прошипела глухо, оторвавшись от меня. Слизь стекает с моего лица, во рту ее полно — как же она меня измусолила! Вытирать не буду — обидится, да мне не больно-то и надо. Пусть.

— А что, не стоит так думать, Алисочка, цветочек мой? — вопрошаю вкрадчиво, знаю — не соврет. Такие слюнявые губки, такие длинные ручки не обманывают. Стоит прислушаться.

— Нет, не стоит — шепчет проникновенно, наклоняясь ко мне лицом к лицу, и упираясь руками в коленки себе. — Знаешь ли, для тебя рубашечка больничная уже готова, постирана и даже поглажена! — хохотнула, грустно. И сникла, голову опустила.

— Киселёк варится, сладенький такой, приторный, твоя доля….