Розанна скрылась в глубине аллеи, а я, сознавая, что принес еще одну жертву, вернулся в свой курьерский поезд и вот теперь мчусь через равнины севера навстречу тому, что люди называют судьбой. Так ли уж важна, в конце концов, любовь?

Дни шли за днями, телеграфные провода вдоль железнодорожного полотна продолжали свою нервическую пляску, но почему в грохоте колес уже не слышалось прежнего боевого задора? Почему деревья, показавшись из-за горизонта, уныло тащились нам навстречу, а не уносились прочь, как вспугнутые зайцы?

На станции № 3 собралось не больше двух десятков встречающих. Не было там и комитета, которому надлежало меня приветствовать. На перроне я навел справки.

– Не видели ли вы здесь случайно такого-то комитета, – поинтересовался я, – дам и господ с оркестром и флагами?

– Да-да, они приходили. И даже порядочно прождали вас. Потом все решили, что с них довольно, и разошлись.

– Когда?

– Месяца три-четыре тому назад, – ответили мне. В этот момент раздался свисток паровоза – надо было отправляться дальше.

Ну что ж, вперед, смелее! Хотя наш курьерский поспешал изо всех сил, конечно, это была уже не та бешеная скорость, что прежде. Плохой уголь? Не тот воздух? Холод? Устал машинист? А даль позади превратилась в этакую пропасть: от одного ее вида начинала кружиться голова.

На станции № 4 меня должна была ждать мама. Но когда поезд остановился, на скамейке перрона никого не было. И шел снег.

Я высунулся как можно дальше из окна, все оглядел и, разочарованный, хотел уже было поднять стекло, как вдруг увидел ее в зале ожидания: она спала, закутавшись в шаль и забившись в самый уголок скамейки. Боже милостивый, какая же она стала маленькая!

Я спрыгнул с поезда и поспешил ее обнять. Прижимая маму к себе, я почувствовал, что она почти ничего не весит – не человек, а горстка хрупких косточек. И еще я почувствовал, как она дрожит от холода.

– Ты, наверное, давно меня ждешь?