– Нет-нет, сынок, – сказала она, счастливо смеясь, – всего каких-то четыре года.

Отвечая, она не смотрела на меня, а шарила глазами по полу, словно что-то искала.

– Мама, что ты ищешь?

– Ничего… А твои чемоданы? Ты оставил их там, на перроне?

– Они в поезде, – ответил я.

– В поезде? – Тень разочарования пробежала по ее лицу. – Ты их еще не выгрузил?

– Понимаешь, мне… – Я просто не знал, как ей все объяснить.

– Ты хочешь сказать, что сейчас же уезжаешь? Что не остановишься даже на денек?

Она замолчала и испуганно смотрела на меня. Я вздохнул.

– А, ладно! Пусть себе поезд уходит. Сейчас я сбегаю за чемоданами. Я решил. Останусь здесь, с тобой. В конце концов, ты ждала меня четыре года.

При этих моих словах лицо матери опять изменилось: вернулось выражение радости, вновь появилась улыбка (правда, уже не такая светлая, как прежде).

– Нет-нет, не ходи за вещами, ты меня не понял! – взмолилась она. – Я ведь пошутила. Все правильно, ты не можешь задерживаться в этой глуши. А обо мне не думай. Ты не должен ради меня терять ни часа. Гораздо лучше будет, если ты уедешь сразу же. И не сомневайся даже. Это твой долг… Я мечтала только об одном – увидеть тебя. Вот мы и повидались, больше мне ничего не надо…

Я крикнул:

– Носильщик, носильщик! – (Носильщик тут же вырос передо мной.) – Нужно выгрузить три чемодана!

– Ни за что не позволю, – твердила мама. – Такого случая у тебя уже больше не будет. Ты молод и должен идти своей дорогой. Садись в вагон, скорее. Давай, давай! – И она, улыбаясь через силу, стала легонько подталкивать меня к поезду. – Ради Бога, скорее, а то двери закрывают.

Не знаю уж, как я, эгоист несчастный, снова очутился в купе, высунулся из окна и стал еще махать на прощанье.

Поезд тронулся, и очень скоро мама сделалась еще меньше, чем была на самом деле. Маленькая, горестно застывшая фигурка на пустом перроне, под падающим снегом. Потом она превратилась в черную безликую точку, в крошечную букашку на просторах мироздания и вскоре исчезла совсем. Прощай!