После обеда я вдруг почувствовал, что у меня по спине побежали мурашки, как при простуде, и заболела голова, но маме я решил про это не говорить. Ещё у меня очень горела кожа на ногах и на плечах. И про это я тоже не сказал маме, а так, чтобы она не услышала, расспросил Анфису Николаевну, как лечат людей, обгоревших на солнце. Анфиса Николаевна внимательно на меня посмотрела и сказала: - А ведь ты обгорел! И не вздумай отпираться, Я упросил её ничего не говорить маме и вытерпел, когда она намазала мои ноги и плечи тройным одеколоном. А жгло их так, что хотелось кричать по-кошачьи: "Мря-яуу!" Я вынес раскладушку на улицу. Кыш тоже чувствовал себя плохо. Он отказался от еды, пил воду и жевал на лужайке травку. - Пойдём гулять и смотреть дворец, - позвала меня мама. - Ты иди, а я полежу. - Без тебя я во дворец не пойду. Пойду лучше на свидание к твоему папе. В конце концов, "Кипарис" не больница. - Но ведь Корней не велел тебе приходить, - сказал я. - А я и не пойду. Папу кто-нибудь вызовет, и мы погуляем до ужина. - Он после упражнений, наверно, очухаться никак не может, - сказал я. Лучше дай ему отдохнуть. - Надо его морально поддержать! - Мама красиво причесалась, надела новое белое платье в красную горошину и пошла к папе.

21

Анфиса Николаевна поливала огурцы. Потом она села на скамеечку, о чём-то стала думать и спросила сама себя: - Но что же было потом?.. Что же было потом? Я не мешал ей думать и вспоминать, походил и посмотрел на цветы, полил колючую лепёшку кактуса с маленькими кактусятами на макушке, а Анфиса Николаевна всё сидела на скамейке и вспоминала. Меня, если я очень хочу что-нибудь вспомнить, но не могу и места себе от этого не нахожу, мама или папа обычно чем-нибудь отвлекают. Поэтому я подошёл к Анфисе Николаевне и сказал: - Я сегодня на улице хотел спать, а вдруг стало холодно. В Москве так не бывает. Она посмотрела на меня, как будто не узнавала, и рассеянно переспросила: - Как...