Она проводила глазами профессора Мефисто, который шел по коридору к себе в кабинет, прижимая к груди свои записи. Рядом с ним был какой-то мальчик — совсем молоденький мальчик с растрепанными непослушными волосами и угрюмым лицом. Профессор Мефисто что-то ему говорил, по-дружески приобнимая за плечи свободной рукой. Интересно, подумала Кэнди, о чем они говорят? И что бы сказала она сама. Как было бы здорово тоже вот так же поговорить с профессором! Только что бы она сказала? Что она может ему сказать? Она решила пойти в библиотеку и чего-нибудь почитать, но потом вспомнила, что обещала отцу сразу же после уроков вернуться домой и поехать с ним к тетушке Иде.

— Вот блин, на фиг, папа! — пробурчала она.

Кэнди родилась в день святого Валентина. Может, она поэтому и получилась такая красивая — как любил повторять папа, во всяком случае, при посторонних; а так, вообще, папа был строгим — то есть не то чтобы очень строгим, просто он совершенно не понимал ее нужд и стремлений, и как-то уж слишком ее опекал, и пытался ею распоряжаться, как будто она — его собственность. Впрочем, чего с него взять? Он же простой бизнесмен. Хотя что-то от «валентинки» в Кэнди действительно было — причем от дорогой «валентинки», с резными бумажными кружевами и ароматом лаванды. Но она была девочкой очень обидчивой и раздражительной, и, может быть, именно эта ее обидчивость — даже больше, чем девственность — и была главным ее недостатком.

Когда Кэнди пришла домой, мистер Кристиан сидел в своем кресле в гостиной и читал газету.

— Привет! — сказал он, взглянув на часы. Газету он опустил, но не убрал. — Научилась сегодня чему-то полезному?

Она подошла и быстро чмокнула его в щечку. Ей ужасно хотелось рассказать ему про профессора Мефисто и про человеческое лицо, только ведь он не поймет. Никогда в жизни.

— Да, наверное, — тихо сказала она.

— Что-то не так? — спросил мистер Кристиан. Он не любил, когда у нее делалось вот такое лицо — отрешенное или хотя бы задумчивое.