Я его всегда слушаюсь — ведь он гораздо старше меня. Когда наша мама умерла — папа погиб во время обвала на шахте задолго до этого, — он сам меня вырастил. Его жена тогда еще была жива, бедняжка, а сын, Фредерик, примерно моего возраста, сейчас в армии. Мистер Эванс воспитал нас вместе и не делал между нами никакого различия. Ни разу не дал мне понять, что меня взяли из милости. Если мы совершали какую-нибудь проказу, Фреду всыпали ремнем, а меня сажали наверх, на полку над камином, чтобы я подумала на досуге, как следует себя вести. Много раз сидела я там, до смерти боясь огня, а ноги у меня немели от неподвижности.

Она перевела взгляд на полку, и дети тоже посмотрели туда. Ужасно высоко была она над полом.

— Он был мне, пожалуй, больше отцом, чем братом, — добавила мисс Эванс.

— Наш папа никогда никого не сажает на камин, — откликнулся Ник. — И никого не пугает.

По правде говоря, Кэрри тоже не боялась мистера Эванса. Но она предпочитала не попадаться ему на глаза, как и тощая старая кошка, которая, едва заслышав его шаги в коридоре, срывалась со своего места у камина и исчезала. А ведь он ни разу не ударил кошку, думала Кэрри; просто кошка так же настороженно относилась к нему, как и она. «Животные чувствуют, когда люди настроены к ним недружелюбно», — объясняла она Нику.

Хотя, быть может, он и пытался на свой лад подружиться с ними. Он никогда не садился за стол вместе со всеми, а ел в гостиной, куда мисс Эванс приносила ему еду, но порой, когда они пили чай, заходил на кухню и говорил:

— Ну-с, Кэролайн, неплохой сегодня выдался денек для игры, правда?

— Для какой игры? — спрашивала она, зная, что от нее ждут этого вопроса.

— Для игры на рояле, — отвечал он, чуть не теряя от хохота вставную челюсть.

Он разрешал им помогать ему в лавке — Кэрри страшно нравилось взвешивать продукты на весах и давать сдачу, — пока в один прекрасный день не поймал Ника на краже вафель.