— Она, должно быть, совсем рехнулась, раз вошла в кухню и дала ему увидеть себя в таком виде. Как будто не знает, что он собой представляет.

— Она сделала это только для того, чтобы он отстал от тебя, — объяснил Ник. — И не ругал тебя в твой день рождения.

— Правда? — переспросила Кэрри и добавила: — Как ты думаешь, долго он будет ее бранить?

— Пока она не заплачет. Тогда он велит ей умыться, и мы будем пить чай. Ты хочешь есть, Кэрри?

— Нет.

— И я не хочу. У меня кусок в горло не полезет. — Он сидел, сгорбившись и прислушиваясь к доносившемуся из кухни реву. — Хоть это и не в первый раз, а привыкнуть все равно трудно. Противный он, мерзкий и болтливый кабан. За что он к тебе привязался? Что требовал сказать?

— Не знаю.

— А при нем ты знала, — взглянул на нее Ник. — По твоему лицу было видно, что ты знаешь. И он это тоже понимал.

Кэрри застонала и так широко развела руки в стороны, что у нее заболели лопатки. Потом она опустилась рядом с ним и уткнулась головой в колени.

— По-моему, он хотел, чтобы я сказала что-нибудь плохое про Хепзебу. Что она, например, плохо обращается с его сестрой. Но не только это. — И, с ужасом припомнив, что поручила ей передать своему брату миссис Готобед, добавила громко и решительно: — Не буду я шпионить для него, не буду! И ничего ему не скажу!

— Не кипятись, сестричка, — мягко посоветовал ей удивленный Ник. — Никто этого и не требует. Не может же он тебя заставить.

— Не знаю. — Уверенности у Кэрри не было.

8

— Мистер Эванс ненавидит американцев, — рассказывала Кэрри Хепзебе. — Тетя Лу собиралась вчера навестить свою приятельницу, но он ей не позволил, потому что в тот раз, когда она ездила к ней, они ходили на танцы с американскими солдатами. Не понимаю, почему он не разрешает. Американцы ведь приехали сюда помогать нам воевать с Гитлером.