- Никогда, - сознался Месяцев.

- Хотите попробовать? - спросила Елена Геннадьевна.

- Что попробовать? - не понял Месяцев.

Елена Геннадьевна не ответила. Взяла его лицо обеими руками и подвинула к своему. Решила провести практические занятия. Не рассказать, а показать. Его сердце сделало кульбит, как в цирке вокруг перекладины. Не удержалось, рухнуло, ухнуло и забилось внизу живота. Месяцев обнял ее, прижал, притиснул и погрузился в ее губы, ощущая солоноватый химический привкус, как кровь. И эта кровь заставляла его звереть.

- Не сейчас, - сказала Елена Геннадьевна.

Но Месяцев ничего не мог с собой поделать. Он прижал ее к дереву. Но ничего не выходило. Вернее, не входило. Ее большие глаза были неразличимы.

- Люля, - сказал Месяцев хрипло. - Ты меня извини. У меня так давно этого не было.

А если честно, то никогда. Ведь он никогда не целовал женщин с крашеными губами. Месяцев стоял несчастный и растерянный.

- Идем ко мне, - так же хрипло сказала Люля. - Я тебе верю.

- К тебе - это далеко. Далеко. Я не дойду. Я не могу двинуться с места.

Она произвела какое-то освобождающее движение. Что-то сняла и положила в карман. Потом легла прямо на снег. А он - прямо на нее. Она видела его искаженное лицо над собой. Закрыла глаза, чтобы не видеть. Потом сказала:

- Не кричи. Подумают, что убивают.

...Он лежал неподвижно, как будто умер. Потом спросил:

- Что?

- Встань, - попросила Люля. - Холодно.

- А... да...

Месяцев поднялся. Привел себя в порядок. Зачерпнул горсть чистого снега и умыл лицо. В теле была непривычная легкость.

Он достал бутылку и сказал:

- Разлилось...

- На меня, - уточнила Люля. - На мою шубу.

- Плевать на шубу, - сказал Месяцев.

- Плевать на шубу, - повторила Люля.

Они обнялись и замерли.

"Боже мой, - подумал Месяцев. - А ведь есть люди, у которых это каждый день". Он жил без "этого". И ничего. Все уходило на другое. На исполнительскую деятельность. Но музыка - для всех. А это - для себя одного.