В кухне пахнет серой, старой юфтью, сухим деревом, колесной мазью, скипидаром, постным маслом, кочанной капустой, луком-пореем, и репчатым, и зеленым, и все эти ароматы встречаются посреди кухни, как на базарной площади, и толпятся там. Едва ты признал один из них, как он ныряет в толпу, а на его место является новый, но и новый тотчас исчезает среди других, и удержать его невозможно.

Дедушка — опытный коммерсант. Он знает, зачем пришел отец. (Еще не раз при упоминании той либо иной профессии я буду вынужден сказать: этим мой дедушка тоже занимался.) Дедушка считает, что солидному коммерсанту не пристало навязывать другому, который тоже хочет стать коммерсантом, наличные деньги; нет уж, пусть сам попросит, чай, язык не отвалится.

Отец начинает издалека.

— Застряли мы, — изрекает он.

— Как так застряли?

— Да так, ни взад, ни вперед, такую она нам подложила свинью, — поясняет отец, имея в виду Тауершу. — Вздуть бы ее как следует по голой заднице, — продолжает он, имея в виду все ту же Тауершу. — А бедная Ленхен вконец извелась.

Ленхен — это ласкательное имя моей матери. Она дедушкина любимица. У него семь детей умерло от чахотки, под конец умерла его жена, Ханна, осталась только моя мать, ей и года не исполнилось, когда умерла бабушка. Ленхен — это кусочек Ханны, любимой жены.

— Как, как, Ленхен, говоришь, извелась? — переспрашивает дедушка.

— У нее и на сдачу-то денег нет, если первый покупатель принесет большую бумажку.

Дедушка глядит на отца и думает: «Эк он размахнулся, словно косой, а травы захватил всего ничего».

— Если у Ленхен нет денег на сдачу, — говорит дедушка, — пусть оставит у себя крупную бумажку, подождет, пока в кассе наберется довольно мелочи, а тогда уж и сдает.

Отцу волей-неволей приходится объяснять, что покупателей вообще не будет, что в лавке нет ничего, нужного покупателям, что даже искусственного меда — и того нет, одни только черно-бело-красные бумажные флажки да открытки с портретом императора, его супруги Августы-Виктории и августейших деток.