Сквозь низкую дверь входил Лазарь в полутемное жилище, где слышалось блеянье козы, и, ступая по полу из перемешанной с верблюжьим навозом глины, опускал хлеб на большой камень, заменявший здесь стол. Затем наблюдал с веселой улыбкой, как трое сироток с жадностью едят, пыхтя и отгоняя от себя козу. Тощая сердитая вдова молча вперяла в Лазаря пылающие огромные глаза.

Лазарь уходил, но она знала, что он кружит у колодца в ожидании, пока спустится вечерняя прохлада и вытянутся тени и станет помогать женщинам и девушкам доставать воду с глубокого дна. И она дивилась тому, как терпеливо сносит он нещадный зной. Потом Лазарь ложился под смоковницами на опушке рощи, обращал взгляд к звездам и слушал стрекот больших белых кузнечиков. Опершись на локти, он смотрел то в небо, то на голую невысокую гору, сливающуюся с горизонтом и тающую в ночной мгле подобно тому, как тает порой неуловимая мысль в человеческой памяти.

Если бы кто-нибудь видел в эти мгновения его лицо, то заметил бы, что оно озарено счастьем, словно бездонные небеса изливали на него благодать, от которой душа ликовала, а сердце полнилось радостью. Некто нашептывал ему оттуда смутные обещания, и Лазарь улыбался ему, не задумываясь над тем, кто он. В эти сладостные минуты все его тело, как от щекотки, содрогалось от беззвучного смеха, а пальцы шарили по хитону там, где стучало возрадовавшееся сердце. Но не только по вечерам, хотя чаще всего именно по вечерам, сносился Лазарь с этой благодатной силой, а затем, воспрянувший духом и благорасположенный, готов был смеяться и даже плясать на грязных улицах Вифании.

— Опять нажевался маку в долине. Надобно известить его сестер, не то опиум умертвит и без того слабый его разум! — толковали жители города и укоризненно качали головами, убежденные, что бедняга пристрастился к зрелому маку. Однако, когда сестры спрашивали его, верно ли это, Лазарь отрицал.

— Мак? — говорил он, улыбаясь своей младенческой улыбкой. — Для чего мне жевать его? Я и не ведаю даже, какой он на вкус.