— Отчего же ты так весел? — допытывалась Марфа; она вела дом, и ей, как старшей, все подчинялись.

— О, совсем от другого! Это оно дарит мне радость.

— А что это такое?

— Оно большое и веселое, очень веселое. Я знаю, что это, но не могу выразить словами.

— Оставь его! Он сам не знает, что говорит, — примирительно говорила Мария.

Много раз, когда они садились ужинать и зажигали глиняный светильник, сестры испуганно взглядывали друг на друга: свет отражался в глазах Лазаря холодным блеском, они казались незрячими. Радужной оболочки видно не было, и сквозь отливающий жемчугом холод проглядывало что-то потустороннее. В такие минуты сестрам казалось, что рядом не единокровный брат их, а призрак — опасный и чужой их дому. С тайным ужасом глядели они на его медно-красные волосы, редкую бородку, худое улыбающееся лицо с острым подбородком и выступающими вперед скулами, — лицо слабоумного, на котором дрожали отблески свечей, и им виделся в Лазаре дух, о коем они ничего не ведали.

Однажды, когда над Вифанией светила полная луна и кузнечики старательно убаюкивали светлую ночь, а шакалы жалобно рыдали на добела залитых светом холмах, Мария увидела, что Лазарь прошел мимо ее кровати и направился на улицу. Она застала его на пороге, он сидел и напевал себе под нос псалом, слышанный им в синагоге.

— Ты что делаешь тут? Увидят соседи — подумают, что мы выгнали тебя из дому, — сердито проговорила она.

— О, пускай… оно не дает мне уснуть.

— А что оно? Ты всегда говоришь о нем, точно это сон.

— Что оно? Оно везде, — отвечал он, приложив руку к груди. — И мне странно, что вы не знаете о нем.

— Ты говоришь об Иегове?

— Не знаю. Возможно…

— Завтра сведу тебя к раввину, пусть прочтет над тобой молитву. В тебя вселился злой дух, из-за него ты не слушаешь наших советов, будто оглох и ослеп! — И она потянула брата за рукав, заставляя подняться.