— Оставь меня, Мария! — кротко произнес Лазарь. — Если б ты знала, что я делаю, ты очень бы удивилась и не трогала бы меня.

Мария отпустила рукав. Она жалела брата и не раз размышляла над его чудачествами. «Возможно, — думала она, — он знает и чувствует нечто неведомое нам. Живет, погруженный глубоко в себя, и не меняется в отличие от нас, меняющихся чуть ли не день ото дня, отступающих перед слышанным и виденным, перед чужими суждениями, уговорами, да и голосом собственного сердца, потому что не смеем выказать несогласие, дабы не рассердить соседей или торговцев, что покупают наше тканье». И поскольку была Мария щедра, милосердна и боголюбива и сердце ее было чутко к откровениям, то взирала она на брата не только со страхом и недоверием, но и с зыбкой верой, что есть в нем некая святость.

Она решила остаться, понаблюдать за ним и вскоре увидела, как он вдруг откинул голову к освещенной луною стене и смежил веки. Мария испугалась, хотела разбудить сестру, но тут Лазарь вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна.

— Тебе стало худо? — умеряя голос, воскликнула она в испуге.

Лицо Лазаря было обрамлено нежным сиянием, волосы и борода казались черными с медным отливом и словно парили в воздухе отдельно от лица, губы зашевелились прежде, чем он произнес вслух первые слова.

— Идет, — тихо проговорил он, словно самому себе. — Он приближается, и вкруг него толпятся многие… Но я не хочу его, не хочу!..

— Что ты сказал? Ты бредишь, Лазарь! О, не пугай меня, пойдем в дом! — Она схватила его за руку, которой он прикрыл глаза, и принудила подняться.

Лазарь последовал за ней, и Мария подивилась тому, что на сей раз он не проявил обычного своего ребячьего упрямства. Она заметила, что его бьет дрожь, а вернувшись в свою комнату, услыхала, что он говорит что-то. «Быть может, на него нисходят откровения. Он обладает даром ясновидца, потому что иной раз угадывает заранее, кто из торговцев обманет нас», — подумала она, засыпая.