Только стожильный вавилонский люд, в котором издавна перемешалась кровь дальних и ближних народов, остался самим собой, и не угас в душе его жар приязни к родному Вавилону, словно бы время и не нанесло вавилонянам никаких ран. И если на знаменитых глинских ярмарках спрашивали, откуда такие славные лошади, или волы, или парни, то в ответ слышалось исполненное превосходства: «Мы вавилонские!» — словно человек и впрямь явился на ярмарку из бог знает каких древних времен…

Таков Вавилон. То сожжет себя ни за что ни про что, то вновь горделиво засияет со своих бугров цинковыми кровлями вперемежку с бедняцкими соломенными стрехами; то заведет серых волов с такими рогами, что на дороге не разминуться, то переведутся они все до одного, и, глядишь, Вавилон уже без ума от маленьких сильных монгольских коньков, на которых в оно время скакали по этим степям завоеватели; то вдруг воздвигнет, на горе целую семью работящих ветряков; то, опаленный таврийскими ветрами, переходит на ручные мельнички — «жорна», бедствует, даже нищенствует помаленьку, но и тут держит своих попрошаек в черном теле и не пускает их по миру позориться. Ежели же какой-нибудь беспутный, бывало, и очутится на миру, то уж молчит, откуда прибыл, или, на крайний случай, назовет Чупринки, Козов, а то и самый Глинск. Что ни говорите, а причастность к Солнечному камню и ко всему остальному, чего уж давно нет, но что способно до скончания века тревожить воображение гордых вавилонян, причастность ко всему этому брала свое.

Доподлинно неизвестно, чего хотели основатели Вавилона, давая своему поселению столь претенциозное название.

Пройти в Ворота бога, пронести через них все лучшее, что было за душой?.. Возможно, и так, возможно, тем неведомым людям захотелось подняться над окружающим миром как можно выше. Теперь мы невольно вспоминаем о них, когда лебединая стая, словно сам дух неукротимости, курлычет над нами во мраке ночи, преодолевая кругосветную усталость, или торжественно молчит, перемеряя провисшими шнурками осенние небеса.