- Ах, Бубба!

Мать становится на колени и прижимает меня к себе. Мой подбородок касается её нагретого солнцем плеча, слюна стекает по её белоснежной спине.

- Бубба, Бубба, я так испугалась! Никогда не делай так больше, слышишь!

Очаровательный голос, мягкий, певучий акцент южанки из Джорджии. Все слова округлены, смягчены. Просто музыка. И я понимаю, что её страх реален. Из-за него она оставила свой огромный зонтик от солнца. Она проводит под этим зонтом все время, когда мы приезжаем из Майями на пляж. Она никогда не заходит в море. Никогда не принимает солнечные ванны, никогда её нос не розовеет и не обгорает. А сейчас, и причем из-за меня, она распростерта под солнцем.

- Чудная картина, - замечает мой отец.

Я сломлен, я пытаюсь высвободиться из ароматных и нежных объятий.

- Все нормально, мама, клянусь. Все прошло.

Я отстраняюсь. Отец указательным пальцем приподнимает за подбородок мое лицо и подмигивает.

- Браво, Бубба. Ты больше не боишься, верно? Ты готов вернуться в воду и плыть чуть ли не до Европы, не так ли?

Я щурюсь от солнца и смотрю на него, стоящего в потоке света. Золотистый отблеск зубов позволяет понять, что он улыбается.

- Конечно, - подтверждаю я.

Мать поднимается.

- Том Хаббен! Если ты испытываешь желание научить своего сына тонуть, я буду тебе благодарна, если это произойдет не в моем присутствии. Я не могу это видеть!

- Вспомни, дорогая: когда падают с лошади, все, что нужно сделать тотчас же подняться.

- Может быть, но заметь, я не вижу на этом пляже лошади.

Мать кладет руку мне на плечо, руку легкую, но достаточно весомую, чтобы понять, кто командует.

- С меня довольно солнца и морской живности, спасибо. Мы сейчас же возвращаемся и плотно завтракаем, а затем захватим бабушку и пойдем в кино. На Фледжер Стрит идут "Унесенные ветром".

"Унесенные ветром"... 1939 год. Мне десять лет. Я впервые увижу этот фильм. К черту солнце и морскую живность.