Меня выгнали всего только раз, но я восстановился, отпахав год в шахте. Я всегда восстанавливался, как Феникс. Я был активный юноша и с первого дня учёбы нанялся на работу во вневедомственную охрану. Ночью я работал и трахался, днём трахался и пьянствовал, а в перерывах спал на лекциях. Мне казалось, что это и есть жизнь настоящего студента, с которой я был знаком по книгам настоящих писателей. Получив красивый диплом, я получил и красивую работу – переводчиком, в закрытом конструкторском бюро. Но переводить из пустого в порожнее было скучно и я пошёл наниматься в милицию. Меня сразу отправили в Питер, на курсы уголовного розыска, - мордой вышел. Мне удалось проучиться два месяца, после чего курсы были преобразованы приказом министра в батальон специального назначения № 16 и переброшены в Карабах. В Карабахе войны ещё не было, но на окраинах Агдама уже постреливали. Днём мы охраняли госучреждения, а ночью патрулировали улицы. Блин, я всю жизнь кого-то охранял.

Однажды, ко мне подошёл армянин и попросил защиты. Семью он уже отправил, но каждую ночь ожидал нападения. Работа заключалась в том, чтобы посиживать у него дома, попивая кофе, вместо того, чтобы болтаться по улицам. Хорошая работа. Он был владельцем кофейни.

Я был замкомвзвода, а при патрулировании – старшим патруля и сам решал, куда идти. Моими начальниками были мало что смыслящие в таких делах полугражданские люди – преподаватели курсов.

Каждую ночь армянин накрывал богатейший стол. Однажды, кто-то шибанул по тарелкам и бутылкам из дробовика, через окно. Я выпустил в ответ полмагазина. Потом нашёл под окном пятна крови, но трупов не было.

Перед отлётом в Питер, наниматель дал мне приличную пачку баксов, с которыми я тогда не знал, что делать и две литровые фляги двадцатилетнего коньяку, который я не мог оценить. Настоящий коньяк не имеет ничего общего с тем, что продаётся в магазинах. Он чёрный, спиртовой крепости и пахнет не так. Мы выпили его в десантном самолёте, без обшивки, там было очень холодно. Доллары я разделил поровну, свои потом потерял. За всё про всё, у меня остались три дробины в ноге, две потом вышли сами, одна сейчас катается под кожей – на память.