В первый раз я увидел его в бреду. Он был как каменный, как будто сложенный из спёкшихся кирпичей. На фоне слепящего солнца, бившего в пролом мазара, он выглядел как отломившийся кусок стены.

Второй раз я пришёл в себя ночью. Он сидел боком ко мне, напротив очага из камней. На его лице играли красные блики огня. Я увидел его без шапки. Он был лыс, как булыжник, безбородый, лицо изрублено складками, тёмное.

- Проснулся? – сказал он, не повернув головы.

Я сел. На внешней стороне моего запястья было три шва с торчащими нитками и йодистое пятно вокруг. Боли не было, опухоли не было, повязки тоже не было.

- Я вколол тебе антигюрзин, - сказал он. – Не бойся, не умрёшь.

В это время, он повернул лицо ко мне. Тогда я понял выражение «горящие, как угли глаза». Глаза были чёрные и горящие.

- Я чабан, - сказал он, и вопрос перестал крутиться в моей голове. – Отведу тебя на заставу.

По-русски он говорил, как я. Я оглянулся, увидел рядом свой автомат, и мне стало легче. Сразу я ощутил зверский голод.

- Иди сюда, - сказал чабан. – Ты двое суток не ел.

На тряпке возле огня лежал сухой сыр, галеты и колбаса с надписью «сервелат» на упаковке.

- Вы… ты мусульманин? – спросил я.

- Конечно, ты мусульманин! – расхохотался чабан. – А кем ещё ты можешь быть, с такой мусульманской мордой, как у меня? Но, если ты боишься мусульман, мы можем быть православным. Или не православным. Если ты езид или жид.

- Нет, - ответил я , с набитым ртом.

- Ничего страшного, - сказал чабан. – Некоторые мои родственники читают Тору, написанную на настоящей воловьей шкуре.

- А ты можешь прочитать, что там написано? – зачем-то, спросил я.

- Какая разница, что там написано? – удивился чабан. – Везде написано одно и то же: чтоб хуй стоял и бабки были. Православные, левославные, исламисты, шаманисты, - все хотят одно и то же. Чтоб хуй стоял и бабки были. Это они имеют ввиду, когда читают свои молитвы и бьют в бубны. Ты жуй, тебе можно без бабок. Ты сидишь на костях святого и сам почти святой мученик, тебя кусают змеи, а тебе хоть бы хны.