Мы находились на околице деревушки. Несколько мальчишек прибежали поглазеть на нас. Нам дали полчаса отдыха. Не переставая думать, что до казармы пятьдесят километров, мы повалились на землю, даже не ослабив ремней, рухнули и заснули, едва коснувшись земли.

И, казалось, в ту же секунду снова раздался свисток. Наши тридцать минут прошли, наш драгоценный отдых кончился. Следующие пятнадцать были адской мукой: закоченевшие мышцы и ступни противились; им не хотелось опять приходить в движение. Каждый шаг сопровождался отзывающейся в мозгу болью. Подошвы ощущали каждый гвоздь в сапогах, и мы шли, будто по битому стеклу.

Однако помощи ждать не приходилось — никакой грузовик не подберет тех, кто валялся в кювете. Нет, им, беднягам, устраивали особое обращение лейтенант и трое самых жестоких унтеров роты. Их гоняли и запугивали, пока они не сходили с ума и носились, как одержимые, теряли сознание или превращались в безвольных роботов, которые механически повиновались всем приказам; они выпрыгнули бы по команде из окна пятого этажа. Мы слышали, как унтеры орали и бранились, угрожая нескольким бедолагам виселицей за отказ от выполнения приказов, если они не будут выполнять их быстрее.

Поздно вечером, едва не валясь с ног, мы подошли к плацу.

— Строевым — МАРШ!

Мы собрались с духом в.последнем усилии. Наши ноги взлетали в горизонтальное положение, ступни ударяли по брусчатке. Перед глазами у нас кружились искры; мы чувствовали, как лопаются водяные мозоли. Но должны были маршировать. Должны. Мы заставляли свои хромые ноги ударять по камню, по боли. Собрали последние запасы сил.

Комендант лагеря, оберстлейтенант

— Третья рота — равнение — НА-ЛЕВО!

Наши головы исправно повернулись налево, мы все смотрели на изящную фигуру оберстлейтенанта; но четкости движений, которая является частью приветствия, не было и в помине. Мы даже сбились с ноги! Гауптман Лопель вздрогнул, остановился, отошел в сторону и стал смотреть на свою роту. Потом раздалось резкое: