Нас она не привлекала. Это самая ненавистная, самая изнурительная армейская муштра. Она разорвала больше мышц и повредила больше лимфатических узлов, чем любая другая форма обучения. Спросите врачей!
Однако мы недооценили своего оберстлейтенанта. Нам предстоял не час маршировки. Он уже ушел, наш гауптман браво откозырял ему на прощанье, но перед уходом сказал:
— Да, ей-богу, средство от этого есть. Гауптман Лопель!
— Слушаю!
— Ведите их на учебное поле и научите быть солдатами, а не сворой шелудивых дворняг. До девяти часов завтрашнего утра не возвращайтесь. И если после этого ваша рота не сможет показать разбивающий брусчатку строевой шаг, отправитесь обратно. Ясно?
— Ясно, герр оберстлейтенант.
Всю ночь мы практиковались в атаке на открытой местности и строевом шаге.
Наутро в девять часов мы ритмично громыхали сапогами мимо нашего оберстлейтенанта. Он не полагался на волю случая. Заставил роту пройти мимо него семь раз, и я уверен, что если б хоть один из нас сбился с ритма на десятую долю секунды, нам пришлось бы возвращаться на учебное поле.
В десять часов нас распустили, мы, шатаясь, машинально поплелись в казарму и завалились спать.
С нами обошлись бесчеловечно — но ведь мы, собственно, не были людьми. Мы были шелудивыми дворнягами — стаей голодных дворняг.
Эта картина нашего обучения требует завершающего мазка. Чтобы представить все в должном свете и перспективе, нужно добавить голод.