Гауптфельдфебель медленно подходит к первой деревяшке, обходит ее раз-другой; молча кружить вокруг стоящего напротив тебя весьма действенный метод в войне нервов. Затылок твой становится горячим, руки липкими, мысли в голове начинают истерично метаться во все стороны вместо того, чтобы идти своим ходом. Ты стоишь неподвижно, приводишь себя в состояние нервозной бездыханности и внезапно замечаешь, что смердишь в прямом и переносной смысле слова.

— Да, да — нужно будет убедиться, — повторяет он за спиной третьего человека в первой шеренге.

Пока он осматривает четвертого и пятого, стоит мертвое молчание. Потом раздается вопль: «Третья рота — смирно!», за ним следует обычный поток сквернословия. Мы говорили, что гауптфельдфебель не может сквернословить, не начав с него; острота, может быть, неудачная, но в этом смысле мы были не особенно разборчивы — и по крайней мере она представляет собой хорошее описание этого грубого, совершенно патологичного мелкого буржуа, получившего крохотную долю сладкой власти.

— Что это, черт возьми, за … рота? Вчера вы наверняка только тем и занимались, что окунали друг друга в …. Валяться в навозной куче — самое подходящее занятие для такого свиного стада, как вы. Я осмотрел уже пятерых, и все они похожи на сутенеров, рожденных от сифилитичных шлюх, появившихся на свет с помощью щипцов…

Это была не человеческая речь, а мерзкий поток слов. Одним из любимых выражений этого скота было «французская болезнь». Сам же он страдал прусской болезнью в запущенном состоянии, то есть подлым стремлением унижать. Это болезнь, и она не ограничивается штрафными полками; она охватила всю немецкую армию, где напоминает кожную чуму, и в каждой язве можно обнаружить унтера, шишку на ровном месте.

Теперь в наказание нам устраивают муштру, длится она около трех часов. Финалом ее становится длинная канава около метра глубины, до середины заполненная грязью с желтоватой липкой пленкой на поверхности. Нам приходится протирать от нее глаза после каждой команды «ложись», отправляющей нас на дно. Наступает время обеда. Мы идем обратно в казармы и, не умываясь, едим. Затем приходится пошевеливаться, потому что через полчаса начинаются послеобеденные учения, и нужно снова быть опрятными.