Как найти разнообразные выражения для того, что однообразно? Возможно, кто-нибудь смог бы, но я не уверен, что смогу. Я чересчур усталый, чересчур озадаченный, чересчур отчаявшийся, подчас и чересчур гневный для того, чтобы иметь возможность посвящать время и силы поискам оттенков смысла и тонких различий. То, о чем я повествую, очень трагично; и даже теперь, столько лет спустя, иногда бываю до того подавлен, что, думаю, вправе просить у вас снисхождения там, где отошел от вашего лексикона. Раз понимаете, о чем идет речь, я готов смириться с тем, что в каких-то местах вы покачаете головой и скажете: «Он мог бы изложить это лучше».

Мы, безупречно чистые, чувствовали себя затравленными животными. Знали, что в любом случае нам несдобровать. Самым парадоксальным в этих осмотрах было то, что если гауптфельдфебель не мог найти, к чему придраться, он выходил из себя, и кому-то из нас, безупречно чистых, влетало больше, чем когда бы то ни было. Горе тому, кто получает незаслуженный нагоняй — ему в десять раз тяжелее. В таком положении нелегко найти выход.

— Первая шеренга шаг вперед, вторая шеренга шаг назад — МАРШ! Раз — два.

Две долгих минуты после того, как образовался проход между шеренгами, гауптфельдфебель стоит, пристально наблюдая. Тому, кто хоть чуть шелохнется, влетит за неповиновение. Но мы научились превращаться в деревяшки и могли стоять неподвижно по полчаса. Это своего рода транс или каталепсия, способность достичь ее — несказанное счастье для солдата, знающего ценность умению одеревенеть.

Гауптфельдфебель рявкает:

— Все готовы к осмотру?

Хор: «Так точно, герр гауптфельдфебель».

— Никто не забыл почистить что-нибудь?

Хор: «Никак нет, герр гауптфельдфебель».

Он свирепо сверкает на нас глазами. Теперь мы в его руках.

— Не может быть, — иронично произносит он. — Первый случай в истории батальона, если правда. Но в этом нужно будет убедиться.