Я не боялась мистера Бертрама. И, как выяснилось, попала в точку. Ибо, когда я посетила контору на другой день, мистер Льюистон был сама вежливость. После того, как мы проговорили около часа, он пригласил меня на ланч. Все это время я велела экипажу ждать и после подвезла его в контору. И мне не показалось, что он хотя бы немного беспокоился о деньгах.

— Он не позволил тебе заплатить за ланч, не так ли?

— Конечно, нет. Но мне пришлось платить за экипаж. Точнее, я попросила внести это в счет. У меня почти совсем не осталось наличности, и я начала поддаваться отчаянию. У меня не оставалось денег, даже чтобы оплатить проезд обратно в Нью-Йорк третьим классом, поскольку я сорила деньгами направо и налево, чтобы поддерживать нужное впечатление. Я серьезно подумывала о посещении ломбарда и прикидывала, а что же у меня есть такого, что ростовщик согласился бы принять в качестве залога. И тут, угадай, кто остановился в отеле? Настоящий английский аристократ, такой, о каких только читаешь в воскресных газетах, но каких никогда не встречаешь в жизни.

Ему было около двадцати двух, волосы рыжие, на щеках ямочки и денег целые горы. Именно он спас положение. Конечно, он не таскал деньги с собой, но можно было догадаться, что они у него водятся — по жуткой надменности его слуги и почтению, которое выказывали постояльцу служащие отеля. Всегда можно угадать, кто при деньгах.

— Как же тогда получилось, что персонал в отеле не догадался, что у тебя в кошелке пусто?

— Я же не мужчина. Я женщина.

— Понятно. А как в таком случае раскусить женщину?

— Никак, если ты мужчина. Женщина может порой что-то почуять. Но я никогда не закончу, если ты будешь все время меня перебивать.

— Хорошо-хорошо. Больше не буду.

— Когда его милость появился в отеле и увидел меня в вестибюле, он воззрился на меня пристальней, чем дозволяют приличия, я тут же удалилась наверх, в свой номер, и уединилась там.